header

В современном кочевниковедении лейтмотивом является представление об отсутствии в настоящее время т.н. «чистых кочевников» – людей, основным способом существования которых является круглогодичное занятие экстенсивным подвижным животноводством. Высказываются мнения об окончании исторической миссии кочевничества и о грядущем исчезновении полукочевого образа жизни к концу текущего столетия.

Согласно событийной логике, ни одно явление не исчезает бесследно. В связи с этим возникает вопрос: как называть кочевников, перешедших к иным формам хозяйственной деятельности, но сохранивших культурно-бытовые стереотипы и мировоззренческие представления?

В первую очередь, нас интересует специфика растворения кочевой культуры в городской среде, доминирование кочевого мировоззрения над «земледельческим» в условиях города и вытекающая из этого трансформация в «кочевом духе» города – продукта оседлой цивилизации. Как ни что иное, лучше всего иллюстрирует указанные сюжеты столица Монголии – город Улан-Батор, подвергшийся за последние полтора десятка лет значительным метаморфозам.

Повествование построено на анализе наших наблюдений, проведенных в Улан-Баторе в период стажировки с сентября 2013 г. и по настоящее время.

Вторая задача настоящей работы - рассмотрение путей выстраивания этнокультурного диалога внутри полиэтнического Улан-Батора[i].

Минимальные противоречия, существовавшие в повседневном общении среди представителей некоторых дисперсно расселенных этнических групп, в условиях ограниченного городского пространства трансформируются в межкультурный антагонизм, зацикленный на традиционной для большинства обществ розни между коренными жителями и мигрантами. Противоречия сглаживаются постепенно, по мере усвоения последними городских норм поведения. На основе этого диалога в столице более ускоренно идет процесс становления гражданской монгольской нации, поскольку многие новые горожане отказываются от прежней этнической, «племенной» идентичности в пользу общенациональной, гражданской.

Сегодня кочевничество включает не только синтез соответствующего способа производства, социально-экономических отношений, общественно-политической организации социума, но и мировоззренческие аспекты. Исследователи выделяют две стороны явления: хозяйственную и культурно-бытовую, включающую мировоззрение.

В этой связи приведем мнение политолога А.В.Михалева о влиянии социалистической модели развития страны на переход монголов от кочёвок к миграциям. Ученый полагает, что «данные способы освоения пространства накладываются друг на друга, формируя уникальное явление – монгольскую миграцию», и обращает внимание на отсутствие «фундаментальных работ по проблеме седентаризации»[ii] (перехода на оседлый образ жизни) в Монголии.

Мы также не смешиваем кочёвки и миграции в одно, а фокусируем свое внимание на культурно-бытовых практиках, сопровождающих условное «оседание» кочевников в пределах Улан-Батора, поскольку, в отличие от указанного политолога, обращаемся к более позднему времени – началу XXI в., полагая, что в этот период происходит феномен иного порядка.

Скотоводство и миграции в постсоциалистической Монголии

В результате политики седентеризации большинство кочевых обществ с окончанием социалистической истории не стали массово возвращаться к прежним хозяйственным занятиям. Ярким исключением из данного правила стала Монголия, в которой в начале 1990-х гг., в эпоху резкого перехода от социалистической экономики к рыночной и последовавшей за этим стихийной приватизации, численность частных скотоводческих хозяйств выросла с 8 тыс. в конце 1991 г. до 80,1 тыс. в конце 1993 г.[iii]

Одновременно с этим начался рост сельского населения, который в 1989-2000 гг., впервые за всю историю монгольской урбанизации второй половины XX в., опередил темпы роста городского (17,2% против 15,2%)[iv]. Данное явление отечественный монголовед В.В.Грайворонский назвал «феноменом реномадизации»[v]. Это связано с ухудшением жизни в городах и возвратом к единственному продуктивному способу существования – традиционному пастбищно-кочевому животноводству.

С начала 2000-х гг. число кочевников постепенно снижается. К примеру, количество скотоводческих хозяйств, согласно докладу руководителя Департамента координации политики в области скотоводства Министерства промышленности и сельского хозяйства Монголии Н.Ганибала, с 160,3 тыс. в 2010 г. сократилось до 145,2 тыс. в 2013 г., на конец того года в Монголии было 285,5 тыс. скотоводов[vi].

По статистике выходит, что хозяйство состоит из двух человек. Но в реальности многие родственники, состоящие официально на другой работе, или учащиеся в свободное время помогают семье в уходе за скотом. Некоторые студенты на выходных едут из Улан-Батора в сельскую местность к родственникам-скотоводам. В летнее время в хозяйстве активно заняты дети. В нашей практике встречался случай, когда студентка МЭСИ (Московского государственного университета экономики, статистики и информатики) вместе с тремя своими братьями и сёстрами на всё лето поселялась у бабушки с дедушкой на стойбище в Западной Монголии. Вот почему в литературе иногда указывается, что хозяйство состоит из 4-5 человек.

По причине затянувшегося социально-экономического кризиса в начале XXI в. отток населения в сельскую местность сменился увеличением миграции в центр и, прежде всего, в столицу Монголии[vii]. Миграции в города Монголии начались еще в 1960-е гг. Причина заключалась в недовольстве политикой, проводимой в сельскохозяйственных объединениях, в результате чего число скотоводов в 1960-1985 гг. сократилось на 30%[viii]. В силу оскудения пастбищ и отсутствия в провинции должного количества образовательных и медицинских учреждений с конца 1980-х гг. увеличивался поток переселенцев в некоторые центральные и северные аймаки, например, в Селенгинский. По словам наших информантов, сегодня там, в сомоне Сант, проживает 170 семей, из них 80 – уроженцы северо-западного аймака Увс: этнические группы дербетов и баятов.

Негласное правило социалистического времени о лимите населения Улан-Батора в 600 тыс. человек[ix] ушло в небытие вместе с эпохой. Согласно данным последней «Государственной переписи населения и жилья Монголии», с 2000 по 2010 гг. население столицы Монголии увеличилось с 760 тыс. человек до 1,24 млн[x]. В 2013 г., по официальной статистике, оно составило 1,3 млн человек[xi], по другим данным - 1,5 млн, или почти половина всего населения страны (около 3 млн человек). Так вчерашние кочевники в массовом порядке оказываются в принципиально иных социально-культурных условиях города.

Ориентация в городе и рурализация городского пространства

По мнению монголоведов Н.Л.Жуковской[xii] и Т.Д.Скрынниковой[xiii], в традиционной культуре монголов сочетаются статический (концентрический), более характерный для земледельцев, и динамический (линейный), свойственный кочевникам, способы освоения пространства. Статика заключается в организации жилого пространства возле юрты, выступающей центром обжитого микрокосма, и его известного одомашнивания. Динамика связана с главной характеристикой кочевника – мобильностью. В условиях сезонных перемещений по приблизительно одним и тем же маршрутам у степняков возникала микротопонимика, построенная на цветовых, числовых или иных особенностях географических объектов[xiv].

Оказавшись в городе, вчерашние кочевники переносят на новую местность степную модель ориентации. В условиях Улан-Батора к динамичности добавляется «описательность», заменяющая собой четкую адресную привязку зданий и перекликающаяся со способами устной фиксации микротопонимов в степи. Это гармонично сочетается со стихийной и слабо контролируемой точечной застройкой свободных участков города, активно начавшейся с конца 1990-х гг. и продолжающейся по настоящее время, которая привела к размыванию линейной системы улиц.

Как сказала одна наша собеседница, уроженка аймака Увс, постоянно проживающая в Улан-Баторе с 2000 г.: «Мы с мужем имеем высшее образование, давно живем в городе, но не знаем названия улиц». Никто из более чем 200 опрошенных нами студентов Монгольского национального университета не назвал своего точного домашнего адреса: название улицы, номер дома и квартиры. Чаще озвучивался номер района или название остановки, в окрестностях которой проживает тот или иной информант. В строке «Адрес» гражданских удостоверений, выполняющих в Монголии функции паспорта, указаны по порядку – округ, район, микрорайон, номер дома и номер квартиры. Причем таблички с нумерацией на домах города практически отсутствуют.

Это обстоятельство, кажущееся удивительным и создающее повседневные трудности для пришлого носителя некочевой, европейской культуры, по привычке пытающегося по номеру дома найти на той или иной улице интересующий его объект, гармонично вписывается в рамки монгольского менталитета. Городские постройки фиксируются в сознании жителей на основе качественных описаний, например, «длинный, белый» – известный торговый центр на улице Туристов с прилегающей к нему торговой площадью; «зеленое здание», и т.д.

Важным ориентиром в пространстве Улан-Батора являются автобусные остановки, относительно которых горожане определяют место расположения необходимого объекта и количеством которых измеряются городские расстояния. К примеру, в западной части города, на центральной улице города – проспекте Мира* – соседствуют остановки «Хархорин» и «Цамбагарав» – пункты, преимущественно, одноимённые торговым центрам. В реальности Хархорин – это название столицы Монгольской империи XIII в. (сегодня - это центр одноименного сомона в Увурхангай аймаке, расположенный на том же месте), Цамбагарав – священная вершина высотой 4165 м, находящаяся в Западной Монголии на границе Ховд и Баян-Ульгий аймаков.

В одной из своих работ известный этнограф и антрополог А.К.Байбурин пишет, что «столица государства создается как собирательный образ подчиненных ему земель»[xv]. В цитируемой статье рассматривается опыт подчинения пространства на примере создания столичных музеев, экспозиции которых демонстрируют провинции страны. Применив данное наблюдение к нашей работе, можно предположить, что Улан-Батор является проекцией всей страны и – шире – азиатского пространства. Данное обстоятельство согласуется с общей социокультурной и внешнеполитической динамикой развития Монголии, которая в условиях кризиса и последующего распада социалистической системы с 1990-х гг. начала интеграцию в азиатские пределы, став активно развивать культурные, образовательные и научные партнерские связи с Китаем, Японией, Южной Кореей и КНДР.

Остановка, стоянка, стойбище – важные элементы в кочевой культуре. Автобусные остановки, согласно определениям некоторых наших собеседников, по смыслу соотносятся с традиционными сезонными стойбищами мобильных скотоводов: зимниками, весенниками, летниками, осенниками – и сопровождающими их пастбищами. Именно остановка регулирует и выражает кочевой характер культуры. Она служит мерилом, инструментом постижения кочевой природы монголов. Остановками измеряется пространство, а также через их количество выражается время следования по тому или иному маршруту.

Отличительным признаком современного Улан-Батора является увеличение количества юрточных кварталов (монг. - гэр хороолол, дословно – юрта-квартал) и частных домов-самостроев. В монгольском языке уже прочно закрепился неологизм «g–хороолол», образованный из двух слов: от английского варианта написания названия традиционного монгольского жилища гэрger и хороолол – «микрорайон, квартал».

Рост юрточных кварталов способствует расширению границ города и свидетельствует о рурализации городского пространства. Это явление свойственно некоторым постсоветским городам. Географически ближайшим к Улан-Батору примером служит столица Республики Бурятия – Улан-Удэ, город-побратим Улан-Батора[xvi]. В июле 2013 г. на X Конгрессе этнографов и антропологов России данной проблематике была посвящена секция «Урбанизация по-советски: рурализация городского пространства», построенная в основном на обсуждении вопросов Улан-Удэ[xvii].

Тема юрточных кварталов, в которых используется исключительно печное отопление, часто поднимается в СМИ именно в зимнее время, когда Улан-Батор окутывает плотный слой смога. До начала 2000-х гг. город не знал этой экологической проблемы. Летом 2013 г. в Монголии была принята программа, направленная на проведение уличного освещения и водоснабжения в юрточные кварталы и поэтапное расселение их жителей. На начало ноября 2014 г. в благоустроенные квартиры было переселено только 168 семей[xviii].

К числу культурных феноменов городских посткочевников относится отождествление лошади и автомобиля и вытекающая из этого манера вождения: там, где может пройти конь, обязательно протиснется автомобиль. Рассматривая движение как важнейшую категорию монгольской культуры, отметим специфику его проявления в городской среде.

В ходе многочисленных бесед нам не раз приходилось слышать примерно следующее: «Если монгол долго не двигается, он начинает себя плохо чувствовать». Вкупе с общеизвестным представлением о сужении городом пространственных представлений и предосудительным, презрительным отношением к пешему движению в монгольской культуре, это выливается в то, что даже самое кратчайшее расстояние монголы привыкли преодолевать на такси или попутной машине. Мечтою многих пеших жителей стало скорейшее обзаведение автомобилем.

Не столь известен в науке феномен организации жилого пространства квартиры в соответствии с регламентом расположения предметов в юрте. На данное обстоятельство одним из первых обратил внимание этносоциолог и монголовед Д.В.Ушаков. В квартире его знакомого традиционно выделялись мужская и женская половины и сакральная северная часть с алтарем; отличия от юрты сводились лишь к присутствию отдельной кухни и прихожей. Также вместо очага в центре комнаты находился стол с компьютером и принтером[xix].

Сегодня подобную «юрточную» модель обустройства квартиры можно встретить либо у представителей пожилого поколения, либо у не родившихся в Улан-Баторе, а приехавших из сельской местности, т.е. посткочевников. Обязательное наличие специального шкафа-алтаря с буддийскими божествами и фотографиями предков является отличительным признаком некоренного улан-баторца.

Межэтнические взаимоотношения: Улан-Батор как плавильный котел

При переезде в столицу сокращается дистанция между представителями различных этнических общностей Монголии. Этнического размежевания и, как следствие, возникновения обособленных «этнических» (например, казахских) кварталов не происходит. Исключение - условно называемый «русский квартал» в 13-м и 15-м микрорайонах округа Баянзурх («деревня Жуковка» – как говорят местны орос; или «Жуков», как часто называют это место жители Улан-Батора). Но после оттока в начале 1990-х гг. большинства советских специалистов из страны здесь, в основном, проживают граждане Монголии.

В этом аспекте Улан-Батор выступает в качестве плавильного котла, который сглаживает этническую напряженность, существующую в некоторых аймаках. Так, на западе страны во время одной из экспедиций в августе 2009 г. нами фиксировалось наличие данной проблемы между монголоязычными этническими общностями и казахами. На адресованный к последним вопрос «Как вы относитесь к смешанным бракам?» один из информантов из сомона Толбо, самого западного аймака Баян-Ульгий, ответил: «За казаха выходить замуж (или жениться на казашке) можно, а если выйдет за монгола (или женится на монголке) – убью».

Вместо подобных конфронтаций диалог «коренных» жителей и «понаехавших» выливается периодически в словесные конфликты по отношению к последним. Это проявляется чаще всего обозначением недавних провинциалов словом «худонский» – «деревенщина». Среди бытовых поведенческих норм новых горожан, которые не вписываются в представления коренных улан-баторцев, отмечается несоблюдение правил дорожного движения, антисанитарное поведение на улицах, детское попрошайничество и т.п. Неслучайно президент Монголии Ц.Элбэгдорж в 2011 г. на праздновании 100-летия восстановления независимости страны сказал: «У нас нет такого понятия, как монгол из Улан-Батора и монгол из худона (провинции)»[xx], – подчеркнув, таким способом, осведомленность политического руководства страны о подобном конфликте.

В обыденном сознании монголов распространено представление об угрозе китайской экспансии. Этим обусловлена растущая ксенофобия по отношению к китайцам и, в меньшей степени, к некоторым другим иностранцам. Опасения вызывает не только перспектива размывания идентичности монголов, но и возможные потеря территории[xxi]. Наличие общего врага всегда обостряет чувство национальной идентичности и является одним из факторов, цементирующих гражданскую нацию. Механизмы национальной консолидации были нами показаны в предыдущей статье[xxii]. Здесь укажем на высокую скорость национальной консолидации людей, оказавшихся в столице, поскольку в Улан-Баторе люди попадают в непрерывный информационный поток и под воздействие средств, транслирующих основные принципы современной монгольской идеологии нациестроительства.

Улан-Батор как феномен посткочевничества

Говоря об исчезновении кочевничества к концу текущего столетия, исследователи подразумевают, в основном, хозяйственную составляющую, упуская из виду культурно-бытовые особенности. Рассмотренные на опыте Улан-Батора современные способы приспособления вчерашних кочевников как носителей определенного культурного феномена к альтернативно иным условиям города позволяют говорить о пространстве столицы Монголии как феномене посткочевничества.

Резкое увеличение населения диктует «новоприбывшим» необходимость принятия социокультурных норм городского поведения. Одновременно с переездом в город бывшие кочевники переносят степные модели ориентации в пространстве и его организации, что выливается в выработку специфической микротопонимики, придачу автобусным остановкам статуса главных ориентиров не только в пространстве, но и во времени, организацию жилого пространства в соответствии с «юрточной» моделью. К отличиям современного Улан-Батора относится синхронность процессов рурализации и урбанизации, что было показано в тексте.

Переезжая в город, монгол не теряет связи с родным аймаком и с другими территориями проживания своих родственников. В столице действуют советы выходцев из той или иной провинции страны. С переездом на новое место жительства происходит отрыв от родной земли и от всех природно-ландшафтных объектов, составляющих сакральный локус семьи.

В условиях отсутствия семейных святынь наблюдается либо полное «обмирщение сознания», либо выстраивание новой религиозной картины мира с почитанием одной из четырёх гор, окружающих Улан-Батор. К примеру, любая трапеза или первый утренний чай начинаются с обращения и кропления в сторону близлежащей вершины. В первый день традиционного Нового года по лунному календарю – «Белого месяца» (Цагаан сар) – некоторые мужчины совершают восхождение на вершину горы, вблизи которой они живут вместе с семьей. Третий вариант сводится к периодическим поездкам на малую родину. Частые поездки отражают высокую динамику населения всей страны. Именно поэтому мы в начале данного исследования назвали современное оседание кочевников «уловным».

В процессе адаптации мигрантов к городской среде существовавшие ранее межэтнические конфликты трансформируются в межкультурные. Некоторые новые горожане, отрицающие нормы городского поведения, оказываются на периферии общественных отношений, а принимающие становятся одним из основных элементов формирующейся в стране гражданской нации.



[i] По результатам переписи 2010 г. и согласно этнологической номенклатуре, принятой в стране, население Монголии состоит из двух «национальностей», или субнациональных групп: казахов (3,86%) и монголов. Последние включают в себя халха (82,4%) и свыше 20 других этнических групп («народностей, племен»): дербеты (2,75%), баяты (2,15%), буряты (1,71%), захчины (1,25%), дариганга (1,04%), урянхайцы (1,01%) и др. В Улан-Баторе проживают представители фактически всех групп – См.: Хун ам, орон сууцны 2010 оны улсын тооллогын ур дун (Результаты государственной переписи населения и жилья 2010 г.) – http://www.toollogo2010.mn

[ii] Цит. по: Михалев А.В. Монголия в системе международных миграций // Из Азии в Сибирь, или в поисках «Нового света» (положения трудовых мигрантов из Центральной Азии в Бурятии). Улан-Удэ, Изд-во БНЦ СО РАН. 2013, с. 108-109.

[iii] Грайворонский В.В. Современное аратство Монголии. Социальные проблемы переходного периода 1980-1995 гг. М., ИВ РАН. 1997, с. 126.

[iv] Грайворонский В.В. Изменения в условиях жизни населения Бурятии (Россия), Монголии и Внутренней Монголии (Китай) в конце XX – начале XXI вв. М., ИВ РАН. 2013, с. 84-85.

[v] Там же.

[vi] Ганибал Н. Мал аж ахуйн бодлого, уйл ажиллагаа (Скотоводческая политика и деятельность) – http://www.mofa.gov.mn/new/images/banners/draft/ud03.pdf

[vii] Бадараев Д.Д. Внутренние миграционные процессы в современном монгольском обществе // Ойкумена. 2012, № 4, с. 63.

[viii] Гольман М.И. Современная Монголия в оценках западных авторов. М., ИВ РАН. 2009, с. 71.

[ix] Элбэгдорж Ц. Я сын простого арата, научившийся ходить среди высоких гор. Улан-Батор, СПб. 2014, с. 100.

[xi] Грайворонский В.В. Изменения в условиях жизни населения.., с. 85.

[xii] Жуковская Н.Л. Пространство и время в мировоззрении монголов // Мифы, культы, обряды народов зарубежной Азии. М., ГРВЛ, Наука. 1986, с. 126.

[xiii] Скрынникова Т.Д. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. Изд. 2-ое, перераб. и испр. СПб, ЕВРАЗИЯ. 2013, с. 172.

[xiv] Жуковская Н.Л. Указ. соч., с. 127.

[xv] Байбурин А.К. Этнографический музей: семиотика и идеология // Неприкосновенный запас. 2004, № 1 (33), с. 81.

[xvi] Бреславский А.С. Постсоветский Улан-Удэ: культурное пространство и образ города (1991-2011 гг.). Улан-Удэ, Изд-во БГУ. 2012, с. 73-79.

[xvii] X Конгресс этнографов и антропологов России: Тезисы докладов. Москва, 2-5 июля 2013 г. М., ИЭА РАН. 2013, с. 82-84.

[xviii] Торжественное заседание Столичной палаты гражданских представителей // Монголия сегодня. 02.11.2014.

[xix] Ушаков Д.В. Влияние природы на воспроизводство этничности: очерк о Северо-Западной Монголии // Вестник НГУ. Серия: Философия. 2008, том 6, вып. 2, с. 118.

[xx] Цит по: Элбэгдорж Ц. Указ соч., с. 100.

[xxi] Bille F. Faced with extinction: myths and urban legends in contemporary Mongolia // Cambridge Anthropology. 2008. Vol. 28, 1.

[xxii] Терентьев В.И. Монголия: современные механизмы национальной консолидации // Азия и Африка сегодня. 2014. №5.

В.И. ТЕРЕНТЬЕВ, аспирант, Горно-Алтайский государственный университет (Горно-Алтайск).

 

 

 

Интерфакс-Россия